Как тяжело терять родных?

Наталья Ривкина Фото: пресс-служба

От шока до отчаяния: как мы принимаем смерть близких

Существует несколько этапов, которые проходит каждый человек, переживающий утрату. Это шок, гнев, отчаяние и принятие. Как правило, эти этапы занимают год. Не случайно в старинных традициях столько же длился и траур по умершему. Эти переживания индивидуальны и зависят от степени близости с умершим человеком, от того, в каких обстоятельствах он ушел из жизни. На каждом этапе могут быть переживания, которые кажутся людям ненормальными. Например, они слышат голос умершего человека или чувствуют его присутствие. Они могут вспоминать ушедшего, видеть сны о нем, могут даже испытывать гнев на умершего или, наоборот, не испытывать никаких эмоций. Эти состояния естественны и обусловлены функционированием головного мозга. Но важно знать, что на каждом из этапов могут возникать патологические реакции на стресс.

Считается, что самое тяжелое время следует сразу после потери. Это не совсем так. В момент, когда мы теряем близкого человека, включаются биологические защитные механизмы. Нам может казаться, что случившееся нереально или мы как будто наблюдаем за событиями со стороны. Многие пациенты говорят, что в этот момент ничего не чувствуют. Такое состояние может длиться от нескольких часов до нескольких дней.

Иногда, в случае неожиданной смерти любимого человека, состояние шока может продолжаться годами. Мы называем это отсроченной реакцией на стресс. Такое состояние требует специализированной поддержки. В прошлые века для «профилактики» таких состояний привлекались плакальщицы. Их задачей было вызвать слезы близких и тем самым помочь им преодолеть состояние эмоциональной невключенности.

Согласно современным протоколам, при остром состоянии горя не рекомендуется использовать транквилизаторы, которые убирают эмоциональные реакции. Нередко, чтобы облегчить состояние, близкие дают феназепам или реланиум. Но как бы ни было эмоционально тяжело, человек должен пройти через боль и горе. Если мы отключим эмоции, сильно повышается риск тяжелых отсроченных реакций на стресс в будущем.

Люди, столкнувшиеся с утратой, могут испытывать гнев на обстоятельства, на врачей, на себя. Но самый тяжелый гнев — это гнев на человека, который умер. Люди понимают, что это нерациональный гнев, более того, они считают его ненормальным. Важно понимать, что каждый вправе злиться на человека, который ушел. Этот гнев может стать настоящим испытанием для того, кто одновременно чувствует большую любовь и злость, например на то, что близкий отказывался идти к врачу или не хотел проходить обследования. Особенно это касается детей. Все маленькие дети испытывают сильный гнев на умершего родителя. Даже если они его видели больным или знали, что он умирает.

Многие люди, потеряв близкого человека, испытывают чувство вины. Это тяжелое испытание, поэтому во многих клиниках мира существует психотерапия прощением (forgiveness therapy). Ее цель в том, чтобы у умирающего человека и у его близких была возможность сказать «прости» за все обиды, сказать друг другу слова благодарности, слова любви. Люди после такой терапии не испытывают чувства вины, которая для многих становится неискупимой, потому что у них уже нет возможности сказать человеку, который ушел, важные слова и быть услышанными.

Принято считать, что первые дни после смерти близкого самые тяжелые, однако наиболее эмоционально сложное время наступает на этапе отчаяния, когда люди в полной мере осознают необратимость потери. Обычно это происходит через 3–4 месяца после смерти. В это время люди могут ощущать тревогу, могут настойчиво возвращаться в воспоминаниях к человеку, который умер, им может казаться, что они видели его на улице, слышали его голос. Это время, когда человек уже не получает ту поддержку, которую он получал в первые дни после потери. Он остается с болью один на один. Это важно знать не только человеку, переживающему утрату, но и его родным и близким, потому что иногда на этом этапе требуется дополнительная поддержка специалиста. После отчаяния наступает период, когда мы можем полностью принять случившееся и начать двигаться дальше.

Есть факторы, которые способствуют развитию патологических реакций, когда у людей через год или два развиваются постстрессовые состояния, вплоть до посттравматического стрессового расстройства. Дети и люди пожилого возраста наиболее подвержены развитию отсроченных постстрессовых состояний.

К дополнительным факторам относятся неожиданность смерти, смерть любимого человека в молодом возрасте, неразрешенный тяжелый конфликт в отношениях с умершим, невозможность попрощаться с ним. Людей преследуют навязчивые воспоминания о случившемся, их мучают кошмары, появляются симптомы депрессии. Часто пациенты тяжело переживают, когда в семье запрещают вспоминать умершего человека, обсуждать то, что случилось, убирают все фотографии. Семье кажется, что таким образом легче пройти через горе.

Наталья Ривкина Фото: пресс-служба

Как рассказать ребенку о смерти и помочь пережить горе

Многие взрослые, желая защитить ребенка, скрывают травмирующую информацию. Но это неверно. В своей работе я часто сталкиваюсь с маленькими пациентами, которые годами не знали о смерти кого-то из родителей. К сожалению, именно эти дети находятся в группе риска развития тяжелых реакций на стресс. Важно, чтобы ребенок знал, что семья проходит через тяжелое испытание. Но также важно, чтобы родители получали поддержку специалистов, потому что они боятся ранить детей эмоциями, не знают, как правильно начать разговор, какими словами объяснить потерю. Важно обсудить со специалистом, как правильно говорить на трудные темы. Информацию должны сообщать близкие люди, которых он знает и любит. Часто детей не берут на похороны. Когда в семье кто-то умирает, ребенка увозят на время к родственникам. Важно, чтобы ребенок мог увидеть близкого человека умершим, иначе он может долго не верить в то, что произошло, и ему будет сложно помочь. Мы работаем с детьми и семьями, в которых есть пациенты на этапе паллиативной помощи, мы помогаем им подготовиться к смерти близкого человека.

Не стоит ждать от ребенка правильной реакции. Иногда ребенок, которому сообщают о смерти близкого человека, кивает и бежит дальше, как будто ничего не произошло. У многих взрослых это вызывает недоумение. На самом деле ребенок берет тайм-аут, ему нужно время, чтобы справиться с информацией и эмоциями. Работает защитный механизм, который оберегает детскую психику. Важно не одергивать детей, не ругать, не заставлять вести себя тихо или так, как принято в доме во время траура.

Многие взрослые стараются сдерживать эмоции, не делятся болью. Дети в таких семьях остро чувствуют одиночество и отсутствие поддержки, им кажется, что их отвергают. Ребенок начинает искать причины и находит их в себе. Не зная, как поступить, он начинает плохо себя вести, чтобы привлечь родительское внимание. Не стоит забывать, что ребенок воспринимает смерть родителя как предательство. Дети часто испытывают иррациональный гнев, а потом переживают чувство вины. Они считают, что их лишили поддержки и любви. На этом этапе детям и подросткам требуется профессиональная помощь.

Как понять, что близкому человеку нужна помощь

При развитии патологической реакции на горе важно, чтобы люди получали профессиональную поддержку. В таких состояниях человек становится отстраненным, раздражительным, безразличным, теряет интерес к тому, что для него было важно. Если это продолжается в течение нескольких месяцев, имеет смысл обратиться за помощью. При отсутствии поддержки у детей могут начаться проблемы с учебой, возможны и соматические симптомы: боли в животе, тошнота.

Мы все горюем по-разному, и нам нужна разная поддержка. Кому-то нужно, чтобы его обняли, кто-то хочет побыть в одиночестве. Большинство разводов в семьях, которые прошли через потери, связаны с тем, что люди просто не знали, как друг друга поддержать. Наша работа заключается в том, чтобы научить правильной поддержке. Терапия горя и потери — это отдельная область психотерапии. В нашей клинике есть врачи, которые специализируются на работе с такими пациентами. Здесь много нюансов, связанных с безопасностью пациентов, чтобы они не пережили повторную травматизацию, вспоминая случившееся.

Потеря близкого человека зачастую лишает людей смысла жизни, целей, жизненных ориентиров. Задача психотерапии в том, чтобы человек, пережив травмирующие события, смог жить дальше полноценной жизнью, наполненной смыслом и радостью. Если семья теряет близкого, приходится менять структуру семьи, иногда и образ жизни. Например, если речь идет о потере человека, который зарабатывал деньги или решал вопросы воспитания детей. Всей семье приходится пройти через переустройство жизни, и здесь психотерапевтическая поддержка бывает очень важна.

Иногда мы горюем, потому что должны горевать ради человека, который умер. Потому что будет странно, если мы продолжаем счастливо жить, когда не стало дорогого и любимого человека. Однако наши близкие, умирая, точно хотели бы, чтобы мы продолжали жить и радовались жизни. Поэтому то, что мы возвращаемся к жизни, пережив горе, и идем дальше, — это наше посвящение человеку, который умер.

Многие люди боятся забыть умершего: они часто ездят на кладбище, возвращаются мыслями к ушедшему человеку, хранят дома все его вещи из страха, что в памяти не останется его черт, голоса, того, что с ним связано. Память — это то, что навсегда остается в нашем сердце. Это то, что наши любимые люди дали нам, когда мы были вместе. Наши знания, опыт, приобретенный совместно, привычки, интересы, цели. Это та память об умершем, которая записана внутри нас и навсегда остается с нами.

Изначально темой этого интервью должен был быть «страх смерти», но во время разговора с Дмитрием Лицовым картина приобрела совершенно другие очертания. Дмитрий — онкопсихолог, психотерапевт, руководитель психологического центра VITALITY рассказал, почему не стоит бояться смерти, даже если это твоя ближайшая перспектива, и почему не надо подбадривать больных людей ужасной фразой «всё будет хорошо». Дмитрий работает с людьми, больными раком, он сам пережил смерть двух самых близких родственников. «О чём спросить его?» – думала я. Но во время подготовки к интервью мне попалась книга Ирвина Ялома «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти», я выписала оттуда цитату, с которой мы и начали наш разговор: «Лично я часто находил утешение в мысли, что два состояния небытия – до нашего рождения и после смерти – совершенно одинаковы, но мы тем не менее так боимся второй черной вечности и там мало думаем о первой…»

«Защищаясь от смерти, мы начинаем защищаться от жизни»

Дмитрий Лицов: Однажды я проводил семинар в Москве для группы из 15 человек. По ходу развития действия оказалось, что 5-6 человек из присутствующих сейчас болеют раком, 2-3 человека находятся в ремиссии, остальные потеряли близких либо проживают рядом с ним этапы принятия и борьбы с болезнью. На тот момент лично меня в жизни это ещё не коснулось. Знаете, говорят, мы все умрём от онкологии, но не все до нее доживём.

Быть в таком количестве страдающих людей очень непросто, это такой интенсив проживания боли. После первого дня работы я вышел с семинара совершенно опустошенным: не понимал, как завтра буду работать, знал, что предстоящая ночь будет непростой для всех нас. Это был октябрь или ноябрь, станция ВДНХ, я брёл, куда глаза глядят, и наткнулся на старое кладбище. Как говорят психотерапевты, «я вдруг обнаружил себя» стоящим возле могилы. Там был похоронен какой-то художник – к сожалению, не помню фамилию, но она была армянская. На надгробии, с меня ростом, я прочёл надпись: «Живые закрывают глаза мёртвым, мёртвые открывают глаза живым». Я стоял, думал и там, наверное, я осознал главную фразу всей своей деятельности, главную идею, которая ориентирует меня в профессии: смерть – это повод для жизни.

Утром на семинар я пришёл на удивление живой. Такой «живой», что участники группы позже говорили мне: «Дима, ты заразил нас жизнью». Такой парадокс, когда могила не просто дышит в спину, а прямо сейчас смотрит в лицо. И вдруг — заражение жизнью. Как? Кто-то из умных и великих говорил: тот, кто видел смерть, жизни может не бояться.

Главная проблема, связанная с онкологией, – это не страх смерти, как многие думают, это страх жизни. Вся суть невроза – это способ убежать от жизни. Кто-то убегает в алкоголь, наркотики, кто-то убегает в работу, в деструктивные отношения или болезни, кто-то в социальные сети. А жизнь — это ведь столько вопросов, столько нюансов, понимаете? Защищаясь от смерти, человек начинает защищаться от жизни. Жизнь сужается до одной тропинки, туннеля, подвала. Теряется широта восприятия мира. Меня не посадить, я сам себе тюрьма – поет Высоцкий.

Итак, человек получает диагноз — рак. У него какие-то неясные перспективы, остался месяц (год, два – неизвестно), отчаяние, бессилие и его, и близких. Онкология — это болезнь бессилия.

Поднимается всё, что до этого тихо посапывало внутри: все страхи, все фобии. Это ужас. Но весь этот ужас не отталкивает от жизни, а напротив – бодрит. Не в смысле выброса адреналина, а в том смысле, что именно осознание собственной конечности позволяет мне ощутить полноту бытия. Человек, боясь смерти, пытается проконтролировать собственную жизнь, контролировать завтрашний день и прочие данности, которые не поддаются контролю. Завтрашний день вызывает тревогу, поскольку мы не знаем, что и как там будет. Контроль – это и есть иллюзорный способ, которым мы нередко уходим от реальной жизни в виртуальную. Мы боимся того, чего нет, и пытаемся «соломку подстелить» не зная, где упадем. Мы весьма изощренны в том, как не жить.

Перед встречей с вами посмотрел в зеркало и обнаружил, что голова-то седая. Вся. Я думаю, что в этом главный страх человека. Он чувствует в своей жизни присутствие тетки с косой и, желая спрятаться от смерти, начинает прятаться от жизни. А потом умничает: быть или не быть – вот в чем вопрос… Да не вопрос. Быть, конечно. Истинный вопрос – как быть.

Помните фильм «Любимая тёща» с Катрин Денёв: хорошая комедия, много параллелей, несколько плоскостей. Простая история, тёща и зять влюбляются. Однажды они случайно пересекаются в аэропорту, и, чтобы избежать неловкой ситуации, она предлагает поесть мороженого. И вот вопрос, который она задаёт: А как вы едите мороженое? Сначала съедаете самое вкусное или наоборот? А если вы, не дойдя до самого вкусного, умрёте? Как обидно умирать на устах со вкусом того, что вы не любите.

«Гибель сына – это такое горе, что лучше умереть самому»

KYKY: Я знаю, что вам все же довелось пережить смерть мамы. Существует ли разница между теорией и практикой? Придерживались ли вы профессиональной схемы, когда это стало личным?

Д.Л.: Я обнаружил, что никакой теории, на самом деле, нет. Коллеги могут со мной поспорить, но я не работаю с онкологией как с болезнью, я работаю с живым человеком. Когда умирала моя мама, я нутром осознал, что такое «будь собой»: у тебя слёзы — плачь, возьми маму за руку, если хочешь сказать: «мама не уходи, ты мне нужна», — скажи об этом. Она хочет говорить о смерти — не избегай, говори. У меня получилось быть рядом с мамой очень естественным: вот таким собой — с болью, страхом, надеждой. Без всяких «психологических штучек» из серии «как правильно и как не правильно».

Важно честно отвечать на вопрос: а кто перед тобой? Это объект или субъект? Если объект, то я даю какие-то инструкции, методики, что-то делаю с ним. Предлагаю арт-терапию, или ещё что-то. А если субьект — тогда я просто выхожу к нему на уровень «человек-человек». В первом случае я что-то с ним делаю, а во втором — я просто рядом. Работа с онкобольными считается одной из самых сложных. Наверное, потому что это требует «включения». Ведь если мне как психотерапевту трудно работать с клиентом, значит я не смог решить вопрос конечности жизни для себя, не смог решить вопрос страха смерти. С человеком страдающим, умирающим ты ощущаешь собственное безграничное бессилие. С этим нужно учиться быть.

Психологу легче спрятаться за приёмами: арт-терапия, НЛП, да что угодно – и при этом можно избегать «контакта», «встречи». Это не осуждение. Такова реальность. Отсутствие перспектив на излечение — это ситуация, в которой человек становится совершенно одиноким. После получения диагноза он замыкается, у него рвутся связи с людьми. Как раньше, уже не будет, как будет – неизвестно, все вокруг напуганы: человек отдаляется от окружения, уходит вглубь себя. Когда маму привезли домой после больницы, она попросила меня взять ручку и бумагу и начала диктовать имена и фамилии своих подруг, человек 5-10. Я записал, и мама мне говорит: «Будут звонить эти, скажи им, что меня нет. Я где угодно: в магазине, в кино, на свидании…» На тот момент мама уже практически не ходила. Я спросил: «Почему?» Это кажется странным, но только на первый взгляд. Мама ответила: «Они будут говорить мне всякую фигню». И это правда — будут, всегда говорят. Из страха и беспокойства люди просто дают позитивные установки: держись, всё будет хорошо, расслабься, не нагнетай или молись. А у человека совершенно другие проблемы, и он с ними одинок: болезнь и неизвестность – это его настоящее, его «сегодня».

KYKY: И его нужно как-то проживать?

Д.Л.: Совершенно верно, и люди впервые «учатся» жить в настоящем. Потому что от боли невозможно укрыться в прошлом или будущем. Душа болит прямо сейчас, тело болит прямо сейчас. И надо как-то с этим быть. Быть прямо сейчас. Когда мы не знаем, что делать, мы начинаем переживать – и с этим труднее всего справиться. Самое тупое, что можно сделать, – позвонить и сказать: «Все наладится, не нервничай, не плачь!». А человеку-то фиговато, и не без повода.

KYKY: А что было бы уместно сказать?

Д.Л.: Что-то настоящее, что-то вроде: «Я с тобой, и мне тоже страшно». Но мы чаще всего не можем этого сказать. Болеющий человек задевает нас своим страданием, и мы несознательно стремимся этого избегать. Спрятаться за позитивной установкой – хороший способ «избегания».

В 1999 году у меня погиб сын, ему было 10 лет. Я знаю, что такое ад, я был в аду.

Момент, который я помню ярче всего: мы на отпевании в храме, я смотрю в гроб, где лежит мой сын — а оттуда на меня смотрит бездна. Невозможно передать, что чувствуешь, когда хоронишь своего ребенка. Попробуйте представить, что вы стоите на краю пропасти, бездны, мимо вас летят ледяные глыбы, и вы ждете, когда одна из них даст вам по голове и унесет с собой в бездну. Ждете, как спасения.

Я подымаю взгляд и вижу улыбку священника, который тоже смотрит на ребёнка в гробу. Он смотрит на моего сына и улыбается, от него исходит такое умиротворение, такое спокойствие. Меня пронзила мысль, что священник – молодой парень, возможно, знает или видит что-то, чего не вижу и не понимаю я. В следующее мгновение я почувствовал что-то вроде объятий, прикосновение чего-то самого главного, что вообще может быть. При всём ужасе и отчаянии, которые обрушились на меня, я ощутил невероятную любовь. Хотя я человек больше верующий, чем религиозный. Через шесть лет я пошёл учиться на психолога. Я был в аду, я был на дне, и я точно знаю, что именно на этом дне зарождается жизнь.

KYKY: Что по сути своей страшнее: умирать или терять?

Д.Л.: Я терял и видел, как умирали другие. Терять больно, а умирать, наверное, страшнее. Хотя, если погрузиться лично в мои переживания, то, что я пережил с гибелью сына (не с мамой, именно с сыном) – это такое горе, что лучше умереть самому. Нет ничего страшнее, чем терять детей – это противоречит нормальному ходу событий, это против нашей природы. Мама умирала у меня на руках, в какой-то момент взгляд её стал такой… Это был взгляд бездны, которую я видел, когда хоронил ребёнка. Я видел ужас в её глазах, но у меня ужаса не было. Звучит дико, но я понимал, что в происходящем есть исполнение неизбежного, что так надо, так должно быть. За несколько секунд до смерти мамин взгляд прояснился, и она посмотрела поверх меня. Её лицо посветлело так, как если бы кто-то подсветил его специально, и она поймала мой взгляд, улыбнулась, покачала головой, словно хотела сказать: «Нет, дорогой, ты не увидишь, это только для меня». Это был последний вдох-выдох.

«Раком болеть стыдно»

Человеку обычно нужен кто-то, кто его отпустит. Кто-то сам принимает решение и уходит, кто-то ждёт, что его отпустят, и может долго жить в муках. Мы выиграли четыре месяца. Ровно столько мама прожила после постановки диагноза. Я её обманул. Врачи сказали мне, что у мамы рак, а ей я не сказал. Сообщил, что либо это язва, либо доброкачественная опухоль, либо злокачественная. Я знал правду. Но эта ложь позволила маме собраться духом и бороться. Когда стало понятно, что она угасает, мама поросила: «Отпусти меня, я очень устала». Я спросил: «Мама, а что ты хотела сделать для меня, но не сделала за всю жизнь?» Тут она и говорит: «Я много раз хотела дать тебе по башке». Близко к 40-му дню я выходил из кафе, садился в машину и разбил себе бровь – была огромная шишка и синяк. В два часа ночи услышал голос: «Получил?» Был ли это сон? Получил, мама.

KYKY: Вы маму обманули. Давайте об этом поговорим: человек имеет право знать диагноз, а имеет ли право «не знать»?

Д.Л.: Ответьте себе на этот вопрос: вы хотели бы знать? В России бывает по-разному, часто диагноз сообщают родным, а не пациенту. В Латвии, где я живу, другая практика. Человеку сообщают диагноз, предлагают тактику лечения. Но все люди разные, и не всякая психика готова к адекватному восприятию. У нас в группе поддержки была одна женщина, у неё в лёгких обнаружили метастазы. Мы с коллегой об этом знали.

Она приходит на очередную встречу и говорит: «Знаете, у меня в лёгких обнаружили какие-то узелки». Эта женщина держит в руках выписку, где черным по белому написано — метастазы.

Но её психика не воспринимает этого слова, у неё в лёгких узелки, которые, вероятно остались там после перенесённой в детстве пневмонии. Мы с коллегой переглядываемся и не возражаем. Я спрашиваю: «Ты будешь лечиться от этих узелков?» Она отвечает утвердительно, говорит, что ей назначили схему лечения и она будет принимать лекарства. Через полгода «узелки» рассасываются, она приходит в группу и говорит: «Знаете, а у меня оказывается были метастазы, и они прошли». Как я должен был поступить? Я не признался, что знал о метастазах, я поддержал её, и искренне (это слово я хочу подчеркнуть) был рад исчезновению узелков. Что касается мамы – знай она, что больна раком, мы не имели бы тех четырёх месяцев, которые нам обоим понадобились на принятие. Иногда, пациент имеет право не знать.

KYKY: У меня для вас тоже есть история. Молодой мужчина, неоперабельный рак желудка. Врачи «открывают» его и понимают, что операция невозможна из-за множественных металлических поражений органов брюшной полости. Назначают химиотерапию, сообщают информацию только жене. Этому человеку остаются месяцы, но он об этом не знает. Об этом не знает его сын, не такой уже маленький, чтобы не понимать происходящего. Мужчина живёт и думает, что получил второй шанс, а на самом деле — умирает. Наступает последняя пятница, у него поднимается температура, которая не сбивается жаропонижающими, и человек думает, что подхватил грипп. На самом деле, это конец. О том, что это агония, мужчина узнает за три дня до смерти. Он уходит в боли, злости, жена не может понять его агрессии. За окном мороз, окна открыты, в комнате кошмарный холод – а он кричит, что ему жарко. Так он встречает смерть.

Д.Л.: Это ужасная история. Этот человек ушёл преданным, а близким будет тяжело справиться с чувством вины. Но ни вы, ни я, ни его близкие не знаем ответа на вопрос, что было бы, знай он, что умирает. Может, он не прожил бы эти месяцы? В этой истории жена и близкие, кроме чувства вины, наверняка будут испытывать еще и гнев. Гнев по отношению к умирающему тоже понятен, люди часто испытывают такие чувства к тому, кто умирает. Ведь умер — это бросил. Звучит ужасно, но это правда. Не все это озвучивают и даже распознают в себе. А ещё стыд. Одинаково стыдно и болеющему, и родным.

KYKY: Стыд?

Д.Л.: Да. Много стыда у болеющих. Стыдно раком болеть. Моя клиентка, 40-летняя женщина, скрывает о своих родителей, что у неё онкология. Она придумывает фантастические истории про командировки, из которых звонит им по скайпу и пишет смс. Женщина уже носит парик, у неё нет бровей. В её ситуации всё очень неоднозначно. Скажет ли она им? Как? Когда? Я не знаю. Она поступает так по двум причинам: стыд и страх их ранить. Но ведь переживать за того, кого любишь, нормально. Чувства, которые могли бы испытать её родители, естественны. Это больно, но это естественно и очень по-человечески. К сожалению, в современном обществе люди считают нужным скрывать свой внутренний мир, свои переживания, за этим стоит страх быть отверженным и стыд. На самом деле, легче пережить всё это, когда кто-то рядом. Я считаю, что «помочь пережить» – это «помочь отстрадать». Чувства, которые переживает болеющий, не нуждаются в разбавлении оптимизмом. Любые эмоции имеют конечный объём, свою меру. На смену страдания всегда приходит следующая фаза. Всегда.

Просто побыть рядом, помочь поплакать — вот и всё. Всё это типа «не бойся» – это же фигня. Как не бояться? «Бойся, если страшно. Я тоже боюсь, но я буду рядом». Мы не придаём значения близости, но одна из главных функций близких отношений — психотерапевтическая. Быть рядом — это уже колоссальная поддержка больного.

Но быть рядом тоже страшно из-за мифов, из-за онкофобии. У меня часто спрашивают: «Ты общаешься с онкобольными, а ты не боишься заразиться?» Без комментариев.

«Причина рака – употребление мяса?» – Нет. Одна клиентка говорит мне: «Но я большую часть жизни была вегетарианкой! Как так-то?» Это звучит, как «Я же переходила на зеленый свет». Ежи Лец, кажется, говорил, что каждого из нас можно посадить в тюрьму лет на пять, и в глубине души мы будем знать, за что. Рак – это кара? Можно до бесконечности искать причину. Рак разрушает иллюзии, гарантии, ломаются наши опоры. Кажется, что ничего не осталось. Но это неправда. Остается вера и любовь, вера не в религиозном смысле. У нас в офисе на кухне висит такая табличка: «Психолог, сегодня твоя помощь мне не нужна. Бог».

«Жизнь — это то, что происходит прямо сейчас»

KYKY: Принять неминуемость смерти сложно?

Д.Л.: Смерть проста. Мы ее усложняем, придумываем – а в момент, когда ей будет удобно, она придёт и заберет своё. Один из моих любимых фильмов – «Седьмая печать» Бергмана – там, если помните, рыцарь играет в шахматы со смертью, и он знает, что проиграет, и смерть знает, что она выиграет. Но смерть игры состоит в самой игре. Принять ужасную реальность сложно, да. Но без этого принятия невозможно возродиться к жизни, сколько бы её ни осталось.

Люди всегда ищут способ спрятаться от жизни и не жить. Например, приходят в церковь, чтобы спрятаться. Один мой знакомый священник говорит, что процентов 75 прихожан – это невротики, а 25 – те, кто действительно ищет ответ.

KYKY: Вы верите в жизнь после смерти?

Д.Л.: У меня нет ответа. Однажды я был на радио, мы говорили об онкологии, о групповой терапии – и тут звонок. Звонит мужчина, и в какой-то истерике кричит: «Как вы можете говорить о таких пустяках! Кругом коррупция, жулики во власти, выборы фальсифицируются!» Я сижу там, в студии, и понимаю, что это как прорыв из другой реальности. Это на меня никак не влияет. Жулики во власти никак не влияют на мою повседневную жизнь. Точно так же и с жизнью после смерти. На меня это никак не влияет. Я от этого независим.

Когда ко мне приходит онкобольной, я помогаю не просто пережить проблему, я помогаю ожить. Человек начинает злиться или испытывать нежность или радость. Жизнь — это то, что происходит прямо сейчас. Мы с вами говорим о прошлом, о маме, о сыне, но мы делаем это «в сейчас, в сегодня». Мы с вами живём, вместе переживаем этот момент. Основной вопрос психоанализа: «Почему?». Это вопрос про прошлое. А я хочу спросить: «Почему бы нет?». Это про настоящее.

KYKY: Как это – «жить»?

Д.Л.: Очень просто. Говорить «да», когда хочешь сказать «да»; «нет», когда хочешь сказать «нет»; «пошли вы по известному адресу», когда это есть в душе. Не застревать в прошлом, не придумывать будущего. Делать сейчас, изменять то, что можно изменить, принимать то, что изменить нельзя. Принять то, что мы абсолютно все смертны, и пить жизнь до последнего глотка, как чашку какао, где весь шоколад всегда внизу. Я думаю, тот не боится смерти, кто живёт.


Для нас он жив и где-то рядом,
В воспоминаньях, в сердце и в мечтах
Душа всегда жива, она всё знает
И видит, как страдаем мы сейчас!
На небе стало больше ангелом одним,
И это очевидно, точно знаю!
Сегодня, завтра и всю жизнь
Мы помним, любим и скорбим!
***
Мне плохо без него… Невыносимо
Я просто существую, не живу
О, Господи, подай немного силы!
Я большего уже и не прошу
Разлука всё сильнее режет, душит
Нет воздуха. Лишь горький сизый дым
Все звуки напрягают слух и душу,
И мир каким-то серым стал пустым
Закрыв глаза, представлю, что он рядом,
Заколет сердце трепетом в груди,
Его лицо с пустым и грустным взглядом
И тихо я шепчу: «Не уходи…»
***
Образ твой останется во мне,
Голос твой я не забуду,
Я скучаю по тебе,
Без тебя я жить не буду.
Ты ушел так быстро,
Мы не попрощались,

Удивительно ведь раньше,
Мы даже не общались.
Каждый раз ночами,
Я, грущу…
Знаешь ка, Аркашик,
По тебе скучаю, жду…
***
Ты далеко — вне зоны связи
И недоступен – мне так жаль,
Как я хочу твой слышать голос
И рассказать свою печаль,
Поговорить о том, что было,
О том, что будет помечтать.
На расстоянье оценил я,
Как можешь ты меня понять.
Ты старший брат — моя опора,
Друг самый близкий. Дело в том,
Что знаю, встретимся мы скоро,
Когда приедем в отчий дом.
Ну а пока тебя не вижу,
И надо ждать, как ни крути,
Лишь только в телефоне слышу:
«…Вне зоны действия сети».
***
Душа сжимается в комок,
Ему был отдан малый срок..
И много сделать он не смог,
Хотя хотел и дальше жить бы мог,
Но вот увы…
Окончилась пора и жизнь бывает слишком коротка..
И расставаться нелегко, но ничего уж не вернешь,
А по сердцу острый нож…
И лучше ничего не трож,
Хотел помочь? ну что ж…
Помочь не сможешь ты ничем
И не срастется полоса ножа
Ты умираешь не спеша
Кричишь, как будто не дыша,
Но всё напрасно.. В мир иной ушел он навсегда…

Ты ушёл, померк весь свет…
сердце бьётся уже чуть слышно…
Я не верю, что тебя нет.
Почему же так всё вышло?
Ты ушёл, всё забрав с собой…
Застыли слёзы на глазах…
А в сердце лишь немая боль…
Мы будем вечно помнить ТЕБЯ…
***
Горят сердца и плачут свечи
По нашим милым, дорогим.
И ранним утром, днем и в вечер
Мы вспоминаем их, тоскуем и скорбим
Их душам просим вечного покоя
Любовь и память сохраним
И молимся мы на коленях стоя
И вновь опять тоскуем и скорбим.
***
Все стихи для тебя, ангел мой,
Боль пронзает в них каждое слово,
И душе не найти свой покой
Пока вместе не будем мы снова.
***
Ты будешь жить вечной памятью,
И кто бы что ни говорил,
Там, за кладбищенской оградой,
Мир память о тебе хранит.
Таких, как ты, так просто не забудут,
Глаза останутся блестеть от слез.
И очень долго люди еще будут
Носить тебе букеты алых роз.
Ты спишь. Но так все необычно.
Все напоминает о тебе.
И только дождь так тихо, еле слышно
Стучит. Как будто бы передает привет.
***
Мне без тебя так трудно жить,
А ты — ты дразнишь и тревожишь.
Ты мне не можешь заменить
Весь мир…. А кажется, что можешь.
Есть в мире у меня своё:
Дела, успехи и напастья.
Мне лишь тебя не достаёт
Для полного людского счастья.
Мне без тебя так трудно жить:
Всё неуютно, всё тревожит…
Ты мир не можешь заменить, —
Но ведь и он тебя не может!
***
Ты в моем сердце навсегда…
Так было, есть и будет…
Мою любовь убить нельзя,
Пусть знают это люди…
И даже в день,
Тот мрачный день…
Её не истребили…
Она всегда со мной, как тень…
Родной мой и любимый…
Мою любовь убить нельзя…
***
Наши близкие не умирают —
Возвращаются тёплым дождём.
Возвращаются даже из рая,
Чтоб увидеть, как любим и ждём.
Пробежав по садам и по полю,
Напоив, и цветы и леса,
Подышав родным воздухом вволю,
Поднимаются ввысь — в небеса.
Поднимаются ввысь — испареньем,
Превращаясь в облако вновь.
И опять проливаются — ливнем,
Чтоб увидеть нашу любовь.
Наши близкие не умирают.
Жил человек и вдруг не стало.
Биться сердце его перестало.
Плачет мама, плачет любимая,
Что ж вы наделали, вы загубили его.
А ведь могло же быть всё иначе
И не поможите горю вы плачем.
Как дальше жить сами не знаете,
Только при жизни любить забываете.
***
Не слышно голоса родного,
Не видно добрых милых глаз.
Зачем судьба была жестока?
Как рано ты ушёл от нас!
Великой скорби не измерить,
Слезами горю не помочь,
Тебя нет с нами, но навеки
В сердцах ты наших не умрёшь.
Никто не смог тебя спасти,
Ушёл из жизни слишком рано.
Но светлый образ твой родной
Мы будем помнить постоянно…
***
Когда уходит близкий самый,
Родной, любимый человек.
Весь мир предстанет горькой драмой
Где всё чернеет, даже снег.
И никогда! Ничем на свете,
Тепло их рук не заменить.
Пока вы живы, не скупитесь,
Родным любовь свою дарить…
***
Любимые не умирают.
Не плачьте уходящим вслед.
Ведь это только свечи тают,
Сердца не угасают, нет…
Не проклинайте, не вините
Вы никого и ничего.
Любимые парят как птицы,
И им спокойно и легко.
Любимые не покидают.
Они навеки будут в нас,
Оберегая, согревая
День ото дня, из часа в час.
Любимые не исчезают.
Они живут во мне, в тебе,
Весной с природой расцветают
И звездами горят во мгле.
Любимые не умирают.
Не плачьте уходящим вслед.
Ведь это только свечи тают,
Сердца не угасают, нет…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *